Ее глаза — как два обмана,

Покрытых мглою неудач».

Тара-та-та, тара-та-та-та… –

Заменяет он пропущенную строфу и кончает тихо, с неожиданной серьезностью:

«Когда потемки наступают

И приближается гроза,

Со дна души моей мерцают

Ее прекрасные глаза».

— «Со дна души моей мерцают…» — шепчет Вешняков.

— Заболоцкий, — поясняет Альберт. — По-моему, мерцают. В общем и целом.

— Глаза, правда, есть… И характер есть. Но легкости не хватает, — с сожалением добавляет Муза. — Слишком добросовестно сделано.

— Но глаза-то говорят! Больше таких никто не умел! Мусенька… категорически?

— Я считаю, восемнадцатый век. Бесспорный. Но под Рокотова.

— Эх, беда, беда… До чего ж я надеялся!

— Да ведь очень хороший портрет, Алексей Николаевич. На вашем бы месте радоваться.

— Нет, Мусенька, либо «со дна души», либо он мне не нужен. Тогда буду продавать…

— Продать я бы его за Рокотова продал, купить — не купил, — резюмирует Боборыкин.

— Ну и кончен разговор! — решает Вешняков. — Давайте чай пить.

Муза выходит. Альберт за ней. Расстроенный гость осматривает стены.

— Знаю… Знаю… А эта новая? — надевает он очки, читает подпись. — В натюрмортах я не очень, но имя громкое.

— За то и держу. Народу много ходит, лишний «ах» не вреден.

— Слушай, Анатолий Кузьмич, пусть он у тебя повисит? — Вешняков огладывается на свой портрет.

— Места нет, Алеша, — уклоняется Боборыкин.

— Хоть в коридоре, скромненько, а? Ну-у, Боборынюшка, по старой дружбе? Месяца бы три — и порядок, марка. Что сверх своей цены возьму — пополам.

— Шут с тобой, вешай. Станут спрашивать — кто, буду сладко жмуриться.

Пока они договариваются, вошла Муза и следом Альберт, который помогает ей сервировать чай; между супругами перемирие, Альберт тронул Музу стихами.